Елена B (elena_masque) wrote,
Елена B
elena_masque

Category:

"Листая календарные листы, сезоны года, города и судьбы..."

В одном из постов о Париже я упомянула "замысловатые сюжеты", вот вам ещё один.

Что, снова о Париже? Сколько можно?

Так получается.


Константин Коровин "Париж" (1933)

Итак, место действия: Париж, 15-й округ.

Когда-то, в прошлой ещё жизни, я там подолгу живала, бродила-гуляла, наверняка с десяток раз проходила мимо улицы Lacretelle, но ни знать, ни даже предполагать не могла и малой доли историй, эпицентром которых была эта, с виду ничем особым не примечательная средне-буржуазная парижская улица.

Интрига продолжается. Уже здесь, в Бельгии, в начале 2000-х, мы с мужем на книжном развале у букинистов купили вот эту книгу издания 1988 года.


Я начала читать и пропала! Сразу же засела за компьютер и, чтобы не терять время, стала переводить для себя и для тех, кому это может быть интересно, главу, посвящённую человеку, который на века прославлен в великой поэзии и o котором я коротко рассказала в одном из постов о Чехии. В истории, которая так меня захватила, как нитка из клубка, потянулись другие события, другие люди, другие имена, хорошо знакомые и менее известные.

Kонечно, при первой же возможности я побежала по выписанному из книги адресу, было это ещё до эпохи ЖЖ, который обязует фиксировать каждый шаг и собственноручно поджаренную котлетку. В прошлом году снова вернулась туда и сфотографировала, решив, что однажды расскажу об этом,  не зная, честно говоря, зачем и кому это может быть интересно.

Вот и месье, стоящий у входа в парадное дома 26, довоольно-таки пристально смотрел, не понимая, вероятно, что именно заставило меня в дождь, с сумкой в одной руке, с зонтом в другой, совершать кульбиты, чтобы запечатлеть обычный дом на довольно-таки узкой улице. И всё же, "вот эта улица - вот этот дом."


Два последние дома в ряду, 26, 28 rue Lacretelle, 75015 Paris - упоминаются в книге, а в 26 как раз и происходили события, описанные ниже.



В 2006 году вышел телесериал М. Козакова "Очарование зла". Как и в случае с Маяковским (российский сериал "Маяковский" 2013 года - книга Б. Янгфельдта "Ставка-жизнь"), я сразу же поняла "откуда ноги растут" в фильме М. Козакова.

В книге Алeна Бросса рассказано несколько других, не менее захватывающих историй, a именно эта глава, прочитанная мною первой, как оказалось, была уже переведена.

Под катом - длинный текст, который я скомпилировала из перевода - основные факты, касающиеся К. Родзевича и других героев упомянутого выше телесериала "Очарование зла" и вышедшего в 2013 году фильма "Зеркала", который, между прочим, мне не понравился.

АЛЕН   БРОССА
ГРУППОВОЙ  ПОРТРЕТ С ДАМОЙ
из книги «Агенты Москвы»
Перевод с французского Е. ПОГОЖЕВОЙ

Мы — я и несколько моих друзей — вели поиски эпических героев для нашего фильма о формировании полвека назад интернациональных бригад. Мы искали свидетелей, героев этой живой легенды.
Наши поиски утраченного времени были в самом разгаре, когда один из нас вспомнил: несколько лет назад друг попросил его помочь вывезти вещи из квартиры какого-то старика, съезжавшего в дом престарелых. Надо было упаковать в коробки старую рухлядь, вынув ее из стенных шкафов квартиры, и вынести их на улицу... Будучи человеком сильным и отзывчивым, наш друг согласился. И как часто бывает — добрые дела вознаграждаются,— он обнаружил вместо хлама ставшую раритетной «классическую литературу» русской революции, испанской войны, «ангажированную» литературу на всех языках, буквально метры и килограммы трудов основоположников марксизма…
Кроме друга там была еще какая-то наследница старика, проявившая полное безразличие к этим сокровищам и стремившаяся как можно скорее отправить на помойку книги, личные документы, фотографии, тетради, дневники, письма...Пока наследница торопливо жгла все подряд в камине, мой друг запихивал что попадалось под руку в черный чемодан солидных размеров, спасенный им от гибели. Очистив таким образом помещение, он вынес сундук из-под самого носа увлекшейся иконоборчеством дамы. Дома сделал краткую опись всех бумаг, поставил чемодан в надежное место — и забыл о нем.
Когда мы начали поиски ветеранов, он вспомнил, что среди документов, уцелевших  от  пламени, имелся синий военный билет интербригадовца. Значит, так поспешно съехавший старик был..? Почему бы не попытаться отыскать его в доме престарелых и не попросить рассказать об Испании? Соблазн был тем более велик, что его имя — Константин Родзевич — говорило об интригующем происхождении из «другой Европы»...Мы отыскали чемодан, стряхнули с него пыль и тщательно осмотрели. У него не было двойного дна. Зато личность старика, установленная по обрывкам этого неожиданного дара историку, представлялась поистине бездонной: мы искали борца-антифашиста в обличии благородного старца, а пришли к подозрению, что перед нами — тайный агент.
Скажу сразу, время сделало свое дело и нам не удалось собрать против Константина Родзевича прямых улик. У нас нет неопровержимых, достаточных для трибунала доказательств того, что он непосредственно участвовал в той или иной криминальной акции советской разведки. Но у нас есть основания сделать целый ряд предположений, оставляющих мало места для сомнения: какое-то отношение к этим акциям Родзевич имел. Однако до сих пор, насколько нам известно, его имя не упоминалось в литературе о деятельности НКВД во Франции, Испании, Швейцарии и других странах перед второй мировой войной. Каким же образом Константин Родзевич из благородного старца превратился в подозреваемого? Его военный билет бойца интербригад (№ 44982) весьма любопытен: в нем все неправда за исключением фотографии, на которой лицо Родзевича, хоть и затененное плоской фуражкой офицера республиканской армии, ясно различимо. Что касается  остального,   то  имя  на  удостоверении (Луис Кордес Авера), дата рождения, национальность (испанец!), профессия (военный), семейное положение (холост), место жительства (Бенимамет, около Валенсии), место рождения (Франция) — всё, абсолютно всё, ложно.
В процессе разбора документов, находившихся в чемодане, мы натолкнулись на имя, сразу же нас заинтересовавшее: Эфрон. Экскурс в прошлое: в сентябре 1937 года Игнатий Рейсс-Порецкий, он же Людвиг, агент советских разведывательных органов на Западе, убит под Лозанной. За несколько недель до того он отправил в ЦК ВКП(б) письмо, в котором заявил о своем намерении порвать с полицейским аппаратом сталинизма. Убийство было настолько неряшливо организовано, что французская и швейцарская полиции быстро вышли на след убийц — как установило расследование, они принадлежали к агентурной сети НКВД.
В прессе и рапортах полиции имя Сергея Эфрона, русского эмигранта, обосновавшегося во Франции, мужа Марины Цветаевой, всплывает неоднократно. Но не как убийцы, нет (тело Рейсса было найдено в кювете, изрешеченное восемнадцатью пулями), а, похоже, фигуры более значительной — закулисного руководителя заговора, исполнявшего «задание» на расстоянии.
Честно говоря, вспомнить эту драматическую историю нас заставил безобидный документ: приглашение, адресованное в середине семидесятых годов Ариадне Эфрон, дочери закулисного руководителя, проживавшей в то время в Москве. Родзевич и его супруга, уважаемая сотрудница Национального центра научных исследований приглашали свою знакомую на несколько недель в Париж, беря на себя все расходы по ее пребыванию. Ничего необычного. Только к головоломке прибавилась еще одна деталь: между организатором убийства и хозяином чемодана.

К тому же в чемодане, этом ящике Пандоры, были письма на русском языке, датированные концом семидесятых годов, в которых пожилая дама, обосновавшаяся в Кембридже, постоянно жалуется своему корреспонденту на неприятности, доставляемые ей квартирантами, и на неблагодарное время... И в качестве отступления небольшая фраза, которую пришлось перечесть дважды, чтобы поверить своим глазам: «Пусть, наконец, меня оставят в покое с этой историей Рейсса и сына Троцкого — у меня железное алиби!»
Еще один красноречивый экскурс в прошлое: через несколько месяцев после убийства Рейсса, 16 февраля 1938 года, в Париже, после пустяковой операция аппендицита, умер Лев Седов сын Льва Троцкого, видный деятель IV Интернационала.. Сразу же после этого — и не только в троцкистских кругах — возникла гипотеза о «медицинском убийстве», тем более правдоподобная, что оперировали Седова в клинике русских эмигрантов...Наконец, наступил момент, когда мы сочли, что слишком углубились в расследование, — как вдруг, вытягивая нить из клубка событий, связанных со смертью Седова, вспомнили, что до своей кончины он жил на улице Лакретель, 26, — Париж, XV округ. А где начинается первый акт нашей драмы, когда услужливый и расторопный друг спасает от аутодафе мемуары старого антифашиста? На улице Лакретель, 26, — Париж, XV округ! Да, в том же самом доме, где жил Седов, долгое время выслеживаемый своими врагами (они специально сняли квартиру на этой же улице, в доме 28), жил и Константин Родзевич, с 1947 года по 1984-й, вплоть до переезда в дом престарелых после смерти супруги...
... в чемодане представлены две версии «Краткой автобиографии»: одна, очень короткая, написана по-французски, другая, более подробная, — по-русски.
В первой Родзевич пишет: «После Октября, во время иностранной интервенции, он (в 3-м лице.— А. Б.) был комендантом порта в красной Одессе. Затем служил в Днепровской флотилии, участвовал в боях с белыми. Сражаясь с равней юности на фронтах гражданской войны, Константин Родзевич нуждался в отдыхе, передышке. Поэтому он воспользовался стипендией, предложенной ему правительством Чехословакии, чтобы продолжить свою учебу».
Во второй же биографии он пишет: «Во время этих событий я, молодой офицер, служил на боевом корабле, был комендантом одесского порта, потом — одним из командиров Днепровской флотилии. В конце гражданской войны я имел несчастье угодить в плен к белым, где и пробыл до окончательной победы большевиков. В начале двадцатых годов я выехал в Прагу, получив, как и многие русские студенты, стипендию чехословацкого правительства для продолжения учебы в университете...»
Мы не знаем, какая из версий верна, и, видимо, не узнаем никогда. Горстка знавших — те, кто уцелел, — не пожелали говорить.
В Праге Родзевич встречает Марину Цветаеву. Осень и зима 1923 года — период безумной любви, страсти. Возвышенной и мучительной, вдохновившей Цветаеву на ее самые великие поэмы: «Поэму Горы» и «Поэму Конца». «Константин Болеславович Родзевич, — пишет биограф Цветаевой Вероника Лосская, — герой этого романа, был, без сомнения, раздавлен настоящей лавиной чувств, обрушившихся на него. Это был заурядный человек, искавший заурядной любви, и его внутренний мир был... заурядным». Малозавидная честь быть «заурядным» партнером незаурядной страсти, обреченным на бессмертие двумя поэмами, достойными фигурировать в антологиях поэзии XX века... Тем не менее, Родзевич сумел противостоять своей судьбе: он долго молчал, умышленно подчеркивая, что об этом романе уже все сказано самой Цветаевой в ее поэмах и прозаические комментарии с его стороны только нарушили бы их стройность. Десятилетия спустя он все же сознался Веронике Лосской, что был «глуп и молод», — похоже, он испытывал чувство вины за то, что, так сказать, оказался тогда «не на высоте».

В Праге, когда последний жар поэтического «романа» угас, Родзевич становится лиценциатом права, женится на дочери теолога Сергея Булгакова. В 1925— 1926 годах он предпринимает продолжительную поездку в Ригу, в Латвию, — эпизод, о котором, как ни странно, не упоминается ни в одной из его «кратких автобиографий». Позволим себе предположить, что именно тогда ему предоставилась возможность оправдаться перед советским режимом, различные «органы» которого, как известно, прочно обосновались и активно действовали в прибалтийских странах.
Так или иначе, в конце 1926 года Родзевич оказывается в Париже и снова встречается с Цветаевой, с ее мужем Сергеем Эфроном. Он поступает в Сорбонну, намереваясь стать доктором права. Живет в Кламаре, одном из мест средоточия русской антисоветской эмиграции Парижа. По какую сторону черты, разделяющей красных и белых, находится наш герой? Здесь его биография снова запинается, колеблется, раздваивается. В одной из версий своей «Краткой автобиографии» Родзевич пишет, что, бросив учебу, «занялся активной политической борьбой, участвовал в небольших левых группировках». В другой он утверждает: «Закончив учебу (в Праге.— А. Б.), он обосновался в Париже. Вступил в Компартию Франции и стал бороться на стороне левых».
...Mногие документы упоминают о его активности среди русских эмигрантов, точнее, в так называемых «евразийских» кругах, где, как мы увидим, он оказывается рядом с Сергеем Эфроном и Верой Трайл. Документ, подписанный Сувчинским и датируемый октябрем 1929 года, «удостоверяет, что г-н Родзевич Константин работал в редакции журнала «Евразия» в качестве заведующего отделом с 1 августа 1928 года по 1 октября 1929 года». B журнале была постоянная рубрика «Строительство СССР», разбухавшая от номера к номеру, а также учащающиеся статьи о ленинизме, социальной природе советской власти, яростных дебатах в советском руководстве... Конечно же, журнал оставался независимым, но по мере его политизации  советская «перспектива» отвоевывала все большее место.

...Итак, более или менее ясно: «рейд» советских органов в евразийское движение принес свои плоды. Помимо того, что известно о дальнейшей судьбе «наших» героев (Эфрона, Родзевича и Трайл), любопытно отметить, что князь Мирский, сам душа этого движения, в тридцатые годы вернулся в СССР и был там расстрелян. «Рейд» провели по тому же сценарию и даже в то же время, что и нашумевшую операцию «Трест», в ходе которой ГПУ проникло в организацию, созданную генералом Врангелем с целью ведения на советской территории борьбы с большевизмом, и полностью прибрало ее к рукам.
B 1929—1939 годах Родзевич занимает скромный пост в «Бюро по распространению газет», а в 1932 году получает пособие по безработице. Но, безусловно, это человек, который в евразийской истории сыграл свою роль; возможно, роль эта была скромна, но он уже действовал в интересах «правого дела» — знамя, так сказать, уже было спрятано у него на груди. Человек, вернувшийся к прежним убеждениям после вихря гражданской войны и Праги. Резервист, который годен для дела. Какого дела или каких дел? В набросках двух своих автобиографий Родзевич настаивает на общественном, «прогрессивном» характере деятельности.

Затем следует испанский эпизод, в котором Родзевич-Кордес — кадровый специалист, «проверенный человек». В период с 1936 по 1938 год десятки русских эмигрантов вступают в ряды интербригад. Речь идет главным образом о бывших белых, которые, убедившись в прочности советского режима и не вынеся изгнания, воспринимали участие в антифашистской борьбе в Испании как своего рода «обходной маневр» для возвращения в Москву. Во многих случаях сами советские инстанции предлагали подобную «сделку», тем более привлекательную, что большинство стремившихся вернуться имело военный опыт, полученный в России до или во время гражданской войны. Некоторые из этих людей действительно стала коммунистами, другие просто хотели вернуться на родину, в Россию. Многие погибли в боях на испанской земле. Уцелевшие, как правило, получали паспорт и уезжали в Советский Союз. Затем их обычно ждал арест и отправка в ГУЛАГ на смерть или на долгие годы заключения.

После Испании, вплоть до начала войны, Родзевич ведет «мирную жизнь», как коротко сообщает его автобиография. 11 мая 1940 года он получает повестку из призывной комиссии. Его признают годным к военной службе как «иностранца, пользующегося правами убежища». Недолгая война — конечно, во французской форме. Затем он участвует в Сопротивлении, за что был арестован в 1943 году и отправлен из Компьеня в лагерь Ораниенбург-Заксенхаузен. Он пробыл в лагере до начала февраля 1945 года, когда, с наступлением советской армии, лагерь эвакуировали: одних вернули в Заксенхаузен, других отправили в Бухенвальд, Берген-Бельзен. В наброске автобиографии Родзевич упоминает Берген-Бельзен как один из этапов своего крестного пути после эвакуации из Кюстрина. «В мае 1945 года, в Ростоке, — пишет он, — я был освобожден Красной Армией и смог сразу же вернуться в Париж вместе с другими узниками...»

Если после войны он и оставался «человеком с двойным дном», то, похоже, не в столь зловещем смысле, как в межвоенную эпоху: три войны, блуждания по тайным кулуарам истории — более чем достаточно для одной жизни! В пятьдесят лет Родзевич подводит итоги и начинает более спокойную жизнь: незаметная служба в министерстве сельского хозяйства, открытое сотрудничество с коммунистами (Генеральная конфедерация труда, Национальный фронт. Общество дружбы «Франция — СССР» — но почему-то неучастие в «Обществе бывших узников Орааленбурга-Заксенхаузена»); новая любовь и семейная жизнь, а также осуществление детской мечты — занятия скульптурой. Глиняные фигуры с непомерно вытянутыми конечностями, вставшие на дыбы лошади, оригинальные деревянные скульптуры — воплощение внутренних бурь, неуемной жажды жизни. Впрочем, искусство не принесло ему большой славы: всего-навсего несколько законченных работ, несколько выставок. Угасло яростное пламя межвоенной поры, и Родзевич выбыл из числа активных участников событий; настала эпоха «борьбы за мир», своевременно набросившая покрывало забвения на лихие дела тридцатых годов.

В краткой автобиографии он старательно подчеркивает, что, «хотя и провел большую часть жизни за границей, его любовь и идеологическая связь с родиной никогда не прерывались». В конце шестидесятых годов он обращается в префектуру с просьбой о предоставлении «выездной визы» для четырехнедельной поездки в СССР. Эта поездка, заявляет он, вызвана соображениями «сыновнего долга»: единственный член семьи, оставшийся в живых и проживающий в СССР, попросил его приехать, чтобы позаботиться о могиле родителей. Паломничество, возвращение к истокам — родственным, и не только родственным... Из этого памятного путешествия Родзевич привез и сохранил один талисман: билетик московского автобуса.

О верности былым временам еще ярче говорят его многократные приглашения, посланные дочери друга, которого постигла трагическая судьба,— Ариадне Эфрон. В ее судьбе как в зеркале отразилась трагедия родителей: после семнадцати лет лагерей остаток жизни она посвятила защите памяти Сергея Эфрона и Марины Цветаевой, собиранию разрозненных рукописей матери. Умерла Ариадна Эфрон рано, в 1975 году. В своей книге «Страницы воспоминаний» она упоминает о Родзевиче, не называя его: «Герой поэм был наделен редким даром обаяния, сочетавшим мужество с душевной грацией, ласковость — с ироничностью, отзывчивость — с небрежностью, увлеченность (увлекаемость) — с легкомыслием, юношеский эгоизм — с самоотверженностью, мягкость — со вспыльчивостью, и обаяние это среди русской пражской грубо-бесцеремонно и праздноболтающей толпы (...) казалось не от века сего. (...) Герой Марининых поэм, коммунист, мужественный   участник   французского    Сопротивления, выправил начальную и печальную нескладицу своей жизни, посвятив ее зрелые годы борьбе за правое дело, борьбе за мир против фашизма. (...) Нет, годы не властны над обаянием; не властны они и над  благородной памятью  сердца; и над мужеством. Еще скажу, что Сережа любил его, как брата». - Вот она, нерушимая цельность памяти, где все мешается и переплетается: для Ариадны Эфрон Родзевич одновременно и ключевая фигура в поэзии матери, и благоговейный, верный хранитель, которому удалось спасти, а затем передать в Москву часть наследия Марины, борец-антифашист и друг Советского Союза, «брат» и соратник ее отца.
Кто сегодня еще интересуется Родзевичем? Исследователи Цветаевой. И говорят о нем как о давно умершем. Как о человеке, целиком исчерпанном литературой. Точно так же и свидетель, знавший его по концлагерю в Ораниенбурге, заверяет нас: «Он скончался несколько лет назад, я узнал об этом из сообщения в газете бывших узников лагерей». Еще один наш собеседник, сын крупнейшего деятеля русской парижской эмиграции тридцатых годов, вспоминавший о своих прогулках с «дядей Родзевичем», тоже считал его умершим много лет назад... И все же в 1987 году я разыскал Константина Родзевича в Русском (белогвардейском!) доме престарелых, куда он удалился, съехав со своей квартиры на улице Лакретель, 26. Его было совсем нетрудно найти, стоило только предположить, что, несмотря на свои 92 года, он мог еще быть жив.
Это была тяжелая встреча. Я надеялся увидеть «агента», хотя вовсе не рассчитывал, что он станет откровенничать о своей деятельности в органах. На всякий случай я прихватил с собой «Попытку ревности», поэтический сборник Цветаевой, только что вышедший на французском, куда, конечно же, входили «Поэма Горы» и «Поэма Конца». В маленькой комнате, почти клетушке с сильным больничным запахом, я увидел испуганного и упорно молчащего старика. Нет, он не желал говорить ни о Цветаевой, ни о чем бы то ни было. Съежившись под одеялом, он бросал красноречивые взгляды на дверь и прерывал долгое молчание многозначительными «ну, вот...», давая понять, что беседа окончена. Единственное его признание звучало примерно так: «Теперь все кончено, мне остается только ждать конца». Тем не менее в ожидании «конца» Константин Родзевич читал «Новый мир» — целая стопка журналов лежала на столике у изголовья.

Вторгшись в эту жизнь, утратившую связь со временем, я чувствовал себя бестактным, виноватым. И, проведя со стариком всего каких-нибудь полчаса, торопливо откланялся. Кончалась зима. Я едва обратил внимание на столетние деревья — гордость парка дома престарелых. Позже в наброске автобиографии Родзевича, я прочитал: «Трагедия старости заключается не в том, что человек стареет, а в том, что он остается молодым».

Для тех, кому интересен кусочек жизни русского зарубежья первой половины прошлого века, рассказанный французским историком, с комментариями и подробностями, охотно делюсь ссылкой.
Tags: Франция, русское зарубежье, что читаю
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments